Гэбнянечка.

По психиатрической лечебнице ходили разные легенды. Иногда они больше походили на детские страшилки, иногда — на что-то серьёзнее. Байки эти передавались из уст в уста, многие затушёвывались давностью лет, иные время от времени прорезались в рассказах старожилов. Но самой долгоживущей и жуткой сказкой дурдома была история о нянечке, которая, как будто, обитала в стенах дома скорби с самого его основания. Поговаривали, что давно, во времена ещё царские, когда на этом месте стояла старая больница с жёлтыми стенами, проглядывавшими в солнечный день яркими пятнами из-за зарослей сирени, работала здесь нянечка. Звали её Агата. Обычная, с виду, девушка. В белом платочке, замотанная в больничный халат, она мало чем отличалась от остальных санитарок и работниц медицины. Если бы не одно но — любопытство. Непреодолимой тягой влекло Агату к чужим секретам, тайнам. Всегда докапывалась она до таких глубин души, что диву дались бы маститые психиатры тех времён. Любопытство её выходило далеко за рамки обычного женского. Заметили тогда Агату в охранном. Завербовали, и стали в ту больницу присылать подпольщиков — террористов, которые царя свергнуть хотели, а на его место сами сесть.

Агата им всякие лекарства колола — такие, от которых человек сам не свой делается. Язык за зубами не держит, болтает лишнего. А Агата это лишнее выспрашивала, да записывала, или так запоминала. Ходила она за каждым таким «больным» день и ночь, а когда он всё, что надо рассказывал, то вкалывала ему лекарств побольше, пациент засыпал, и не просыпался. Говорили, перед смертью многие уходили в свои фантазии — мерещилось им что-нибудь. Чаще дурное, больные кричали, плакали, но потом успокаивались, уже навсегда.

Потом, когда красные свою революцию всё-таки провернули, Агата вроде как и не у дел оказалась, всё боялась, что её за старые дела расстреляют без всякого суда и следствия. Каждый раз, когда в их местность красный отряд заглядывал — тряслась от страха как лист осиновый. Но всякий раз обходилось, ну разве что красноармейцы попользуют, если приглянется им, но то дело житейское, и Агата сносила эту повинность со смирением. Прошло совсем немного времени, и вспомнили об Агате уже в новом охранном.  Люди Феликса Эдмундовича решили кадрами не разбрасываться, и затеяли снова ту же самую лавочку, только теперь ей присылали контрреволюционеров, да всяких «несознательных элементов». Снова покатилась волна наркодопросов, и «тихих смертей». Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но вот попал как-то раз в эту больницу бывший сотрудник царской охранки — да не простой, а как раз тот, кто выписывал приказы на допросы с пристрастием. Агата его не знала, а вот он её узнал, и сразу понял, что его ждёт. Говорят, когда она ему укол пришла делать, то санитары почему-то отлучились — в соседней палате буйный кто-то был, вот и побежали его успокаивать, а пациент тот Агату взял и придушил. Его, само собой, расстреляли. Агату похоронили там же, на кладбище за больницей, как безродную. Да и не было у неё родни, не приехал никто. Столбик над могильным холмиком ничем не выделялся на фоне десятков таких же, а через несколько лет дождями смыло и номер.

Да вот только не приняли похоже Агату никуда — ни в рай их христианский, ни в ад. Так и осталась душа неприкаянной. И через некоторое время стали в больнице замечать странные вещи — у людей галлюцинации начинались ни с того, ни с сего. И ничем их не убрать было, что ни коли. Полдня-день человек промучается, а потом затихает, и труп готов. Когда новые корпуса дурдома строили, постоянно несчастные случаи были — то строитель разобьётся, с высоты упав, током кого-нибудь убьёт, а один раз говорят нашли крановщика, который на тросе собственного крана повешенный был. Говорили — что это всё Агата, или, как её прозвали, гэбнянечка, за место службы при жизни. Если уж гэбнянечка выбирала себе жертву, то не отпускала обычно. Больные говорят, ходила следом несколько дней, подслушивала, подглядывала. Всё о больном выведывала. А когда узнавала, чего больше всего боится человек, то под конец устраивала ему спектакль ужасов, с гибельным финалом…

… Дима проснулся среди ночи. Ему показалось, что шуршит что-то. Из окна светила луна, выбеливая на полу небольшой участок. Резкий перепад теней позволял как следует рассмотреть неровности пола, рассохшиеся доски со щелями в палец, драную краску, цвет которой не представлялось возможным определить. Но он знал, что цвет у краски говнисто-красный, скорее даже коричневый. Лунный свет, казалось, падал в эти щели, и исчезал где-то глубоко, как бы стекая в подземный мир. Полнолуние, а в это время в палату обычно заходил Кощей — дежуривший всегда в этот период — и раздевшись догола выл на луну. Наверное он и скрипит досками, подумал Дима, значит сейчас концерт начнётся. Однако скрип продолжался, а видно никого не было. И тут Дима увидел, как доски на полу слегка прогибаются, будто по ним идёт кто-то. Но никого не видно. Только скрип деревянных половиц, и шуршание одежды — теперь его ясно было слышно. Дима присмотрелся внимательнее: в лунном свете серебрился силуэт, как будто женский, но точно сказать нельзя было. Почти незаметная, иллюзорная фигура. Она шла от двери к окну, пошатываясь из стороны в сторону — из-за этого раздавалось шуршание одежды, а ещё — Дима это только сейчас заметил — остро пахло землёй, какой-то прелью. И все в палате спали — ни единого звука, никто даже не храпел. Фигура же не дойдя до окна изменила направление, и пошла к койке Кулака, спавшего в дальнем углу. Вдруг она резко дёрнулась, и прошла сквозь койку, скрывшись в стене. И Дима проснулся, теперь уже по настоящему.

Возле койки соседа по палате стояли двое санитаров, рядом что-то писал в тетрадку Кощей. Сам Кулак лежал накрытый простынёй с головой. Они негромко переговаривались.

— Ну что, понесли? Спросил санитар покрупнее. Они с напарником ухватили углы простыни, на которой лежал труп, и ловко перекинули его на каталку, стоящую рядом.

— Куда это его? Спросил Дима у Кощея.

— В морг, само собой. Окочурился ваш сосед ночью, прохрипел Кощей.

Чем отличалась психиатрическая лечебница № 13, так это наличием собственного морга. Обычно в дурдомах такого отделения не было — умирали душевнобольные редко, а если и случалось нечто подобное, то приезжала «левая» труповозка — белая газель, без окон и мигалок (спешить то ей некуда), но с крестами на бортах — работники заворачивали внезапный труп в чёрный пластиковый пакет, и машина увозила его куда подальше. В тринадцатой же умирали часто — в больнице одновременно находилось несколько сотен человек. Особо богато на смертельные исходы было отделение невропатологии — инсульты, разные органические поражения, наконец просто передозировки какой-нибудь гадости, которую по пьяни допускал медперсонал, и которые также списывали на внезапные обстоятельства. Потому собственный морг был необходим — врачи со стороны могли и не покрывать коллег. Находился он в небольшом одноэтажном здании во дворе, закрытый от посторонних глаз деревьями, между которых проходила узкая асфальтовая дорожка. Чёрная табличка около двери гласила: «Паталого-анатомическое отделение психо-неврологического диспансера № 13». Дмитрий как-то раз забрёл туда, случайно. В душе сразу поселилась тоска, дав знать о себе лёгким «потягиванием» в районе солнечного сплетения. В голову закрались мысли о вечном. Неприятное место, что и говорить, однако практически всех ожидала одна и та же участь — не в этом морге человек с ничего не выражающим лицом будет копаться в твоих внутренностях, так в другом каком-нибудь.

Дима проводил каталку взглядом. Что же он видел ночью?

— Гэбнянечка это была. Уверенным голосом произнёс Кошак. Только вот любопытно, старожилы не припомнят за ней такой доброты — она обычно помучать любила, поиздеваться, перед тем как душу из человека вытрясти. Странно… Ты знаешь, Дим, она обычно никогда по одному не забирает — она серией людей уводит. Человек по пять, так что жди — ещё будут… Разные люди гадали, зачем оно ей… Доктора местные поговаривали, что это мания у неё была. Ну, знаешь, маньяки-мужики обычно идут так убивать, что попроще, с насилием там, инако над жертвами глумятся, иные потом трупы перетаскивают, а то и вовсе дома хранят. А женщины они же другие, да и не справиться ей с мужиком, в случае чего… Вот они по-тихому и убивают — медсёстрами устраиваются, сиделками, нянечками. Умер там больной, или старичок какой задохнулся, тем более — никто ведь и не подумает. Вот и считается, что маньяков мужского полу намного больше. А женщины тоже есть — Агата такая и была. Кто её за работой видел, ещё из тех, санитаров в основном, рассказывали, что глаза у неё загорались, когда в шприц отраву свою набирала, и оскал такой, образовывался на лице… Нездоровый. Удовольствие она от убийств получала, власть свою чувствовала над чужой жизнью…

Кошак рассказывал, а Дмитрий буквально кожей ощущал на себе чужой взгляд. Он несколько раз оборачивался, но никто им не интересовался. Несмотря на это, по коже время от времени прокатывала волна холода, вызывая «пупырышки». Ему казалось, как будто кто-то дышит ему в шею, и что-то шепчет на ухо, лёгкое дуновение ветерка взъерошит волосы — и пропадёт наваждение…

… Вечером засыпалось тяжело. Из головы не шла история, которую рассказал Кошак, а перед глазами маячила кровать Кулака, безвременно почившего от резкого кровоизлияния в печень. Учитывая, что палата была алкоголиков — никто и не удивился. Разве что патолого-анатом, увидевший сильнейшие разрывы сосудов в этой железе. Несколько раз Диме мерещились белки чьих-то глаз в темноте, но стоило присмотреться, и это оказывались просто блики на стене, на люстре, или отсвет от открытого окна, из которого лилась ночная прохлада. Дима ворочался, ему было душно, и одновременно по коже прокатывал мороз. Жуть как будто была разлита в комнате, так что страшно было поворачиваться лицом к стенке, а спиной наоборот, в комнату, хотя так было бы и удобнее всего — лунный свет не мешал бы спать. Но Дима боялся. Ему казалось, что стоит повернуться, и сзади в спину кто-нибудь всадит нож, или накинет ему на шею удавку. Воображение подсказывало самые жуткие картины… Практически с полуоткрытыми глазами он и уснул. Дима видел сон, что в палату входит медсестра, а точнее нянечка, с большим шприцем, и размахнувшись из-за спины, с хохотом вонзает его в висок Сухарю, соседу Кулака. У шприца толстая игла, она пробивает череп жертвы, и из пробоины начинает литься кровь. К этому маленькому фонтанчику присоединяются более крупные из ушей, носа, рта… Наконец вся постель залита кровью, а сумасшедшая женщина со шприцем смеётся, умывая руки в льющейся крови, набирает в ладони кровь и умывает ей лицо, и всё смеясь, радуясь своей выдумке. А на кровати лежит труп, дёргающийся в посмертной судороге…

Дима проснулся. Сердце колотилось, дышал он часто. Было холодно и противно — он сильно вспотел, пижаму можно было выжимать. Естественно, она остыла, и неприятно холодила тело. Дима бросил взгляд на кровать Сухаря и обомлел — по всей подушке, простыне, одеялу — разлилось тёмное пятно. В предрассветных сумерках было не рассмотреть, что это, однако Диме и не надо было рассматривать, он знал, что в их палате появился ещё один покойник. Надев тапочки, он вышел в коридор, прошлёпал до поста, где сидя спала толстая медсестра.

— Подъём, сердешная… У нас в палате похоже ещё один труп.

Как говорили слухи, Сухарь умер по абсолютно естественным причинам — обширный инсульт, и опять таки повреждение магистральных кровеносных каналов. Причем височная артерия даже лопнула, а точнее взорвалась сквозь кость, залив всё вокруг… Как будто в голове Сухаря давление повысилось до сумасшедших величин. Хорошо хоть, череп не разнесло, а то мозгами загадило бы всю палату. Двое всё тех же угрюмых санитаров погрузили труп на каталку, в этот раз вместе с одеялом и матрасом, и увезли по известному адресу.

Днём среди соседей по палате чувствовалось напряжение. В основном все помалкивали, говорить не хотелось. Два трупа за два дня это чересчур. Отпитые мозги услужливо подсказывали, что последовательность продолжится. По коридору в ранний час уже бродил Никон, и брызгал на пол веником, который мочил в каком-то ведре — изгонял нечистую силу, видимо, хотя никто не верил в его чудесные возможности. Попутно бормотал какие-то невообразимые молитвы. Каждый думал, что он может оказаться следующим — слухи о гэбнянечке разнеслись по больнице со скоростью звука. Наверное, атмосфера соответствовала концу тридцатых годов в СССР — когда все просто сидели и ждали, когда в дверь постучится наряд НКВД. Соответствовало даже то, что наряд обычно приходил ночью, как будто не государственной властью были они, а грабителями, не желавшими лишних свидетелей своим делам. Гэбнянечка тоже приходила ночью, и давно ушедшая атмосфера беспредела приходила вместе с ней, пускай и в границах только одной психиатрической лечебницы. Вечером уже никто не мог уснуть, скрип коек, тяжёлое дыхание доносились из разных концов палаты. Никто не спал. Утром вынесли ещё один труп — но уже из палаты знаменитостей. Умер больной, мнивший себя Дзержинским. Волосы его были абсолютно белыми, хотя любой кто его хоть раз видел, мог поклясться, что он был брюнетом. Ленин, обнаруживший его рано утром, пришёл в ужас от выражения лица умершего — глаза выпучены, рот раскрыт в беззвучном крике, в руках намертво, до белых костяшек, зажата простыня с матрасом. В посмертном диагнозе никто даже не сомневался — инфаркт. Было ясно, что Эдмундович умер от ужаса. Ильичу вкололи реланиум, после чего он стал абсолютно безразличен к гибели революционного сподвижника, и пустился в пространные рассуждения на тему «как нам реорганизовать рабкрин».

… К рукам шли провода. Тело было приковано к стальному креслу широкими, крепкими ремнями. На голове своеобразная шапочка, напичканная датчиками, а сама голова покрыта какой-то проводящей слизистой дрянью, холодящей лоб и виски. Два узких ремня — один опоясывает грудь, второй сдавливает живот, на пальце надета какая-то подозрительная прищепка. Рядом небольшой столик, напоминающий те, какие стояли в стоматологических кабинетах, рядом с креслом. В глаза светит лампа, пробиваясь даже сквозь закрытые веки. Почти ничего не видно, если не считать столика — на нём разложены различные щипцы, вот между ними затесался скальпель, несколько игл, шприцы… Ощутимо пахнет то ли растворителем, то ли какой-то медицинской дрянью, наверное всё-таки какой-то эфир. Столик явно специально расположили так, чтобы сидящий в кресле видел только его… Сухой женский голос из-за лампы спросил:

— Вы Гавриил Михайлович Снежников?

— Да… А кто вы?

— Для вас это сейчас неважно. Лучше расскажите мне о хищениях в вашем ведомстве. Ведь вы сюда именно по этой причине попали. Гавриил Михайлович вдруг дёрнулся, вспомнив, что он в сумасшедшем доме, и попал он сюда специально, устроив спектакль с пусканием слюны по подбородку и бросками на соседей. Он хотел спрятаться, сбежать, уйти от беспощадной аудиторской проверки, которую проводил не кто-нибудь, а свежеиспечённый центр по борьбе с коррупцией, отпочковавшийся от контрразведки. Снежников буквально недавно получил громадный откат от одной сырьевой компании, чтобы тендер на строительство промышленных объектов выиграли именно они. Откат в денежном выражении давно был разбросан по нескольким оффшорным счетам — Снежников был человеком умным, и благословенной Швейцарии целиком не доверял, помня известную английскую поговорку насчёт всех яиц в одной корзине. Он скривил глаза, рот его задёргался, он что-то промямлил.

— Не валяйте дурака, Снежников. Мы знаем, что вы здоровы. Не ухудшайте своё положение! Но Снежников решил сражаться до конца, о чем горько пожалел, спустя несколько минут — хозяйке голоса пригодились инструменты, лежащие на столике…

… Утром выносили ещё один труп, да не простой. Этого повезли не в морг, а сразу за пределы больницы, в чёрных иномарках со спецномерами. Но слухи, слухи, куда деться от них? Поговаривали, что это был не просто больной, а какая-то шишка, сошедший с ума, когда под него стали слишком активно копать. Говорили, он кричал всю ночь, про какие-то счета, про тех, кто давал ему взятки. Он корчился от боли, у него то там то здесь открывались раны, кровотечения, под конец у него вытек один глаз, и на половину лица сама собой образовалась огромная рана — как будто кто-то несколько раз провёл ему по лицу тёркой. Санитары бегали как наскипидаренные, доктора старались хоть чем-то помочь… В результате он умер всё также — не выдержало сердце.  Не помогли ни инъекции препаратов, наверняка дорогих до бесстыдства, ни другие действия врачей.

Чудотворца допрашивали какие-то странные люди в штатском. Долго, обстоятельно, видимо докапываясь до самых интимных глубин его естества, потому что когда главврач выходил проводить странных гостей — он был бледный как покойник. Больница гадала — рассказал ли им главврач про легенду о гэбнянечке, бывшей коллеге приезжавших? Вряд ли, иначе они наверняка решили бы, что главврач подвергся необратимой профдеформации на должности… После чего он вернулся в свой кабинет, закрылся, и не выходил до ночи.

… Коридоры больницы отливали странным, зелёным цветом. Как будто бы стены поросли многолетним мхом. Вдоль стен тянулись лианы, напоминая силовые кабели, для подачи тока к устройствам с высоким потреблением энергии. Внутри здания явно сломалась система вентиляции, потому что было душно, влажно, а столбик термометра, если бы оный был в наличии, показал бы наверняка что-то за 40 градусов. Чудотворец вышел в коридор — он промок насквозь, халат лип к телу, хотелось пить — в горле пересохло, так как много жидкости вышло через кожу, организм всячески старался поддерживать нормальную температуру. В воздухе возникали и пропадали какие-то тени, Чудотворец слышал голоса, они говорили ему покаяться, принять царствие небесное, отречься от грехов. Он понял, что проходит мимо палаты, в которую сам же собрал разнообразных больных, страдавших религиозным психозом. Очевидно уровень святости в окрестностях этой палаты зашкаливал, порождая галлюцинации. Стоп. Галлюцинации — ведь того, что вокруг, не может быть. Чудотворец огляделся, больница напоминала антураж какого-то ужастика, с тёмными коридорами… И тут из палат вышли сумасшедшие, среди них особо выделялся Никон, который тыкал пальцем в главврача, и говорил, что он недостойный, губитель душ, взяточник и мерзавец, который заслуживает распятия. Думать было некогда. Чудотворец повернулся и побежал, спотыкаясь о какие-то корни, растущие прямо из бетонного пола. Он бежал к выходу, а сзади за ним неслась толпа душевнобольных, отовсюду доносились голоса, призывающие покаяться, смириться. Выхода из больницы не было, вместо стены с дверью была большая, чёрная пропасть, из которой выходила женщина…

Труп Чудотворца стал последним в череде смертей. Нашли его на второй день, с исцарапанным лбом, обширными ранами на теле, и пробитыми ладонями и ступнями — как будто толстыми гвоздями. Главного врача явно распинали, предварительно наиздевавшись вдоволь. Гэбнянечка, получив свою обычную жертву, успокоилась, затаилась. Но все знали, что она вернётся, как было уже не раз — иногда она затихала на год, был даже случай десятилетнего перерыва, но пока была психиатрическая больница № 13, пока в ней жили больные, пока лежали истлевшие кости гэбнянечки под фундаментом — снова и снова будет приходить она к обитателям дурдома. Она просто не может иначе.

Автор

Алекс Разгибалов

Сумасшедший мужчина, неопределённого возраста, наслаждающийся манией преследования. Паталогически недоверчив, эгоистичен, авторитарен. Вторичные диагнозы - программист и поц. Владеет английским языком на уровне около хренового разговорного. Также знаком с некоторыми другими языками. Интересуется всем и вся, за счёт чего в любой области знания являются поверхностными, неглубокими. Характер невыдержанный. Крепость - 55 градусов.

Гэбнянечка.: 6 комментариев

  1. Слушь, это мой любимый из серии. )
    Многабукав, но гладко читается же).
    Гэбнянечка-Оно В).. )))

  2. Алекс, замечательный рассказ с напряжённым , захватывающим сюжетом. Зацепило ! Хочется от себя добавить к портрету нянечки Агаты, что у неё была повышенная чувствительность дофаминовых рецепторов при продуктивной симптоматике, гиперсекреция норадреналина и снижение уровня серотонина, нарушение кинетики трасметилирования… короче, дамочка страдала шизофренией … это, похоже, профессиональное заболевание. Так сказать ,издержки профессии ))))))) Ну, как тебе такой DS ? А продолжение рассказа будет ? Ждём-с.

    1. Шайтанама, ужас то какой. Нихуянепонел)))) Между прочим маниакальные расстройства — не всегда шизофренией вызываются. Например наркомания — тоже, насколько я знаю, маниакальное расстройство, однако люди с ней как правило психически здоровы, как раз.
      А продолжение то будет, куда от него деться :) как торкнет в очередной раз, так и будет :)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Собирать идеально - не обязательно, просто приблизительно соберите картинку (должен быть включен JavaScript).WordPress CAPTCHA