Сон на излёте

… Серое весеннее поле — период, когда снег уже успел растаять, но солнечного тепла ещё недостаточно, чтобы из-под вымерзшей земли начала пробиваться зелень. Пустота, простирающаяся до горизонта. Но вдруг из предрассветных сумерек вырисовывается каменистый холм, покрытый коричневой землёй без малейших признаков растительности. Вместо зелени там и тут торчат каменные глыбы, которые вероятно сильно затрудняют путь наверх, по небольшой дорожке. Наверху холма видно две фигуры — издалека они похожи на ковбоя и индейца, потому что один в шляпе, а кожа другого бронзово-красная в лучах восходящего солнца. Они дерутся — ясно слышно, как лязгает металл, какие-то невнятные крики. Солнце восходит всё выше и выше, освещая картину целиком. Видно, что у людей наверху не то мечи, не то сабли, которыми они размахивают над головой, и звук удара металла по металлу всё громче и громче, и, наконец, удар ковбоя ломает меч индейца, гром от удара раскатывается по степи и грохочет эхом, которое, кажется, уходит за горизонт и возвращается обратно. Фигура индейца отлетает назад, и начинает катиться вниз, по склону, кувыркаясь в пыли. И видно снизу, как в полёте гниёт и тлеет одежда, мясо, оголяются кости, и при ударах о камни на склонах эти кости ломаются, отлетают от основной массы… Впрочем, спустя какие-то секунды и массы-то не остаётся — под ноги мне падает избитый и окровавленный череп. И дико хохочет ковбой на горе, далеко вверху. Но это ещё не конец. Потому что череп смотрит на меня — у него открывается челюсть, и тем, что осталось от рта, он спрашивает, хрипя:

… Мои кости… Вы их видите?…

***

Я просыпаюсь. Этот сон снится мне уже четвёртый день подряд — практически неизменно. Каждый раз я просыпаюсь, когда под ноги мне скатывается череп, и спрашивает меня о своих костях. Поначалу бешено колотится сердце, но потом я понимаю, что это только ночной кошмар, который не имеет ничего общего со мной. И привяжется же такое…

Кстати позвольте представиться — меня зовут Михаил, мне 26 лет и я “офисный планктон” — рядовой сотрудник рядовой фирмы, которая занимается поставками из Китая всякой дряни для российского потребителя, который готов “схавать” всё, что ему подсунут. Ещё и деньги за это заплатить. В этой фирме я занимаюсь проводкой поставок так, чтобы товар выглядел не китайским, а произведённым и собранным где-нибудь в другой стране — и чем дальше от Азии, тем лучше. Делается это, если не знаете, чрезвычайно просто — в Китае собирают устройства — подделки под известные бренды. Потом их грузят в контейнер, и отправляют в какую-нибудь страну, типа Венгрии, там работает наш филиал. Там товар оформляют транзитом, и гонят в Россию, а здесь на таможне “свой” таможенный офицер оформляет документы так, что о Китае и упоминаний никаких не остаётся — товар получается венгерский, ирландский, финский… Некоторые в наглую работают, в смысле с таможенниками не делятся. А я просто веду заказы от производителя до нашего склада. В общем, ничего необычного, многие так работают. Сегодня вот должна партия DVD-плееров придти — “Малайзия”. Скажете наебалово? Ну а вы как думали? Конечно наебалово. Но жить всем хочется — для меня это работа, а для хозяина фирмы — доход, и довольно неплохой. На бентли ездит, сука.

… Сегодня странное дело. Когда я умывался в ванной, мне казалось, что кто-то наблюдает со спины — глупость какая. Я живу один, но на дверях надёжные замки. Никто не мог зайти, это точно. Но я и так знаю, что никто не зашёл — просто чувствую, что мне это кажется, и не более того. Неприятно.

А вообще, жизнь у меня скучная — дом-работа, работа-дом. По выходным пиво и компьютер или телевизор. Изредка попойка с бывшими сокурсниками. Время от времени ещё заходит Таня — типа девушка, но именно что “типа” — потрахаться, а поговорить и не о чем особенно — тупая как котелок. Трахается правда хорошо, заметно, что я у неё не один такой — чувствуется практика. Впрочем, кроме неё у меня тоже есть редкие встречи, но так, на один-два раза. А с Таней уже года два так “встречаемся”. Правда когда она ртом ещё и говорить начинает — думаешь что лучше уж дрочить до старости, чем слушать про то, как её очередная подружка подцепила триппер, или как в Доме-2 кто-то, кого-то бросил. И что самое ужасное — вот так пройдёт время, она или залетит, или просто обоим надоест — ещё поженимся, наплодим каких-нибудь уродов, и до гробовой доски будет такое же, только каждый день, если я её не задушу раньше.

***

… Череп спросил и затих. Я смотрел на него несколько секунд. Потом почему-то наклонился, взял в руки, подцепив пальцами под нижнюю челюсть — он был скользкий и довольно тяжёлый — мозги не потерялись по дороге, а находились ещё там, в черепной коробке. Тут и там с костей свисали кровавые ошмётки, из глазниц и остатков носа капала кровь — лица практически не было. Я положил его в сумку, висящую на плече, вытер руку о брюки и обернулся. Передо мной была какая-то площадь, мощёная камнем, старинные дома, а на другой стороне площади большое красное здание. Я знал, что это бордель. Но не помнил откуда я это знаю. На улицы снова опустилась ночь, и начинал накрапывать дождь. По кругу на площади ездила машина милиции — или полиции, как их там теперь? Я направился к борделю, по пути заметив странную вещь — машин, стареньких жигулей, на самом деле было много, просто они въезжали в ворота борделя, и выезжали наружу — одна машина выезжала из ворот, делала круг по площади, и возвращалась обратно. И тут же выезжала следующая — с потрясающей точностью и синхронностью — чем ближе я подходил, тем больше деталей видел — вот место, где выезжающая и въезжающая машины ровняются бамперами. Пять, десять, пятнадцать машин — все встречаются в одном и том же месте, не ошибаясь. А в самих машинах сидели… Проститутки — почему-то в тельняшках, неясно, мужчины или женщины, но будто небритые, и накрашенные так, что за макияжем не видно лиц. Поверх тельняшек были надеты портупеи, в кобуре которых лежали искусственные пластиковые члены — большие, в кобуру не помещались, потому и видно. Надписи на машинах гласили: “Профсоюзная Инспекция Защиты Девушек От Домогательств”. А вовсе не полиция, как показалось мне вначале. Возле борделя ошивались какие-то бомжи и алкоголики. И все они были в каких-то одинаковых драных фуфайках. И я решил, что в такой бордель не хочу — лучше переждать дождь в каком-нибудь подъезде. А дождь набирал силу, шумя всё сильнее, заглушая стук моих шагов по каменной мостовой. Вскоре начался настоящий ливень, и я побежал. Сумка с черепом колотилась сбоку, я бежал вдоль домов, в которых не было подъездов — некуда было спрятаться от стены ливня, который промочил мою одежду до нитки — мерзкая, холодная и мокрая рубашка липла к телу. Только пустые, черные окна, из которых как будто кто-то наблюдал за мной сквозь дождь, сверлил взглядом мою спину, вызывая неприятный холодок между лопаток. Но в окнах была видна только чернота, которую не мог пробить свет уличных фонарей.

***

Я проснулся, и обнаружил, что ощущение холода и мокрой одежды не проходит — я действительно был мокрым от пота, который успел пропитать одеяло и простынь, остыть, и теперь ледяная постель липла к телу, вызывая гадкие ощущения. Я с отвращением отбросил в сторону одеяло, сел на кровати. Для полного счастья болела голова — как будто пил вчера до поздна, но я никогда не позволял себе такого среди недели. Хотел взглянуть на часы на стене и меня как будто кипятком обдало — в той стороне стоял низкий, тёмный силуэт. Ноги стали ватными, и снова бросило в пот. Я медленно встал, не зная, что делать. Медленно подошёл к выключателю, включил свет. Это был всего лишь костюм, почти как мой, висевший на “плечиках” на дверной ручке, и выделявшийся на светлом фоне. Я облегчённо вздохнул, но потом не смог вспомнить, как я его купил, и зачем повесил туда. Что же было вчера? Как я домой попал? Ерунда какая-то… Что за провалы в памяти?

В этот день никто не наблюдал за мной когда я умывался. За ночь почему-то больше обычного выросла щетина, я заметил это когда брился. Потом — пока ехал на работу, чуть дважды в аварию не попал — скользко до ужаса. Задумался. Кругом говорят, что “наступила европейская зима” — пиздёжь. В Европе снег убирают, вместо того, чтобы воровать выделенные на уборку деньги. Идиоты — кому она нужна, ваша уборка?

Выйдя из машины я нажал на брелок, в ответ сигнализация коротко пропищала и дважды моргнула фарами. И тут я заметил, что задняя красная фара как будто светит белым. Я обошёл машину — снова нажал на брелок. Действительно — в задней фаре было проделано маленькое отверстие, так, что свет от лампочки проникал наружу — такая машина наверняка должна выделяться в общем потоке, за ней удобно следить. Странно…

Вечером, заходя в подъезд, я увидел человека, стоящего в тени около лифта. Лица его не было видно, но мне казалось, что он смотрит на меня. Вспомнились рассказы о киллерах времён лихих 90-х, как они ждали своих жертв в подъездах. Сейчас он сунет руку в карман, и достанет ТТ с глушителем… Ерунда — кому может понадобиться меня убивать? Мужчина сунул руку в карман, и медленно вытянул её обратно. “Вот мне и конец”, подумалось. ноги моментально стали ватными. в желудке похолодело до тошноты. Бежать, срочно бежать, падать на пол… А ноги не слушаются. Но в руке у него оказался телефон. Он увидел что-то на моем лице, наверное ужас, потому что посмотрел как на придурка. Да я и был придурком — ну кому надо меня убивать? Такие как я на хер не нужны никому, доживают до старости, и дохнут в своей кровати, не оставляя в жизни других людей никаких следов. Уезжая в лифте на свой этаж я услышал фразу: “Лена, ну сколько мне тебя ждать уже?! Опаздываем…”.

В квартире было темно. Просто вечером отключили свет — авария на линии, наверное. Делать нечего. Я лёг и попытался уснуть. И вдруг услышал шарканье по полу — как будто кто-то ходил в комнате, и шёпот — этот кто-то говорил что-то, бормотал. Я вскочил, кожа покрылась мурашками, я кинулся к выключателю, и начал судорожно им щёлкать, сдирая ногти… Света не было. А бормотание в темноте не прекращалось — теперь оно доносилось из коридора, и мысль выскочить из квартиры в подъезд улетучилась сама собой — путь на волю лежал через коридор, через темноту, в которой кто-то бормотал, кашлял, шаркал ногами… Звуки доносились как будто издалека, дополняясь по пути эхом — непонятно было, где точно он находится. Я забился в угол, опустился в кресло, не сводя глаз с черноты дверного проёма. Тело пробил тот самый, гадкий холодок, волоски на коже встали дыбом. Сердце колотилось всё сильнее и сильнее, сбиваясь с ритма: тум-тум, тум-тум, тум-тум-тум. Дышать стало тяжелее. А потом в глазах потемнело, звуки стали тише, и в конце я услышал только раздосадованную фразу:

… Как жалко он смотрится со стороны …

***

Я очнулся сидящим на ступеньках, посреди бетонных стен. Это был подъезд — не помню, как я сюда попал. Тело затекло после сна и холода — здесь было довольно прохладно, холодные ступеньки. А моя одежда была мокрой — она почти высохла пока я спал, но всё равно, была ещё достаточно влажной — наверняка простуду подхвачу. В лучшем случае простуду. Лестница уходила далеко вниз, выхода из подъезда видно не было — я сейчас наверное этаже на тридцатом, минимум… Что за чертовщина? Я всегда жил на четвёртом… Лестница также уходила далеко вверх… Но там было темно, а внизу был свет. Я стал спускаться — сначала медленно, потом быстрее — лестница не кончалась… Где же я? Под потолком в каждом пролёте были маленькие узкие окна, но даже если бы я в них заглянул — вряд ли что-то увидел, там была темнота, и лил дождь… Я спускался почти бегом, пока наконец не устал. Сумка с черепом уже здорово оттянула плечо и билась о спину, издавая хлюпающий звук — наверное из головы всё-таки начало что-то течь, наверное мозгами уляпало всё… Запыхавшись, я решил сбавить темп, тем более что на следующем пролёте обнаружилась ещё одна странная вещь — до сих пор ступени были чистыми, обычный серый бетон, но ровно на середине лестницы начиналась грязь. Ровной линией были отделены ступени, покрытые скользкой, размокшей глиной, лежащей коричнево-красными комьями, от девственно чистых, сухих ступенек. Как будто кто-то специально налил грязь на лестницу, следуя какому-то своему, безумному замыслу. И никаких следов. Делать нечего, надо спускаться, иначе отсюда не выйти… Держась за поручень я прошёл несколько пролётов вниз — идти приходилось медленно, было слишком скользко. Но затем меня ждала ещё одна неприятность — дальше вниз была тьма. Она пугала, но в то же время меня тянуло спускаться дальше. Я с тоской посмотрел на пройденный путь, и пошёл вниз.

Через некоторое время исчез последний свет ламп, пробивающийся между бетонными плитами, и осталось лишь светлое пятно, высоко вверху. Было почти ничего не видно, однако из окон, раньше казавшихся абсолютно черными, всё-таки шёл какой-то свет. Я мог различить, где заканчивается один пролёт и начинается другой. Но когда под ногами появилось что-то хрустящее — я не смог рассмотреть что это. Это что-то было скользким, и как будто живым — казалось, что я иду по живому полу, он шуршал, хрустел, когда я наступал на него… Вдруг я понял, что это какие-то насекомые, и как только я осознал это, я сразу же ощутил нескольких на мне — они лезли с пола, цепляясь за штанины, забираясь на спину и мерзко царапали кожу. В темноте я не мог их увидеть, не мог скинуть с себя. Я закричал и побежал, давя их, поскальзываясь и почти падая… Не знаю, сколько я так бежал, но наконец я увидел внизу слабый свет. Когда я смог оглядеть себя, то не увидел никаких насекомых — ни на ботинках, ни на одежде, только ту же грязь, налипшую на ботинки, на брюки — пока я бежал, я успел здорово измазаться. Здесь уже было видно дорогу, снизу шёл красноватый свет, и до него оставалось недалеко. Я подумал: “наверное это выход”. Сзади снова раздалось лёгкое шуршание, я обернулся и увидел, как из завесы темноты, с высоты в пару метров, на меня смотрит кто-то, или что-то. Это было лицо — похожее на лица мумий в музеях или на раскопках — высохшее, чёрное, с проваленными глазницами, изрезанное мелкими трещинками, которые появляются в процессе мумификации — кожа высыхает и трескается, иногда довольно глубоко. Оно просто смотрело на меня, не двигаясь. Чернота скрывала, что там дальше — на свету было только это ужасное лицо. Я не помню, как оказался внизу.

Лестница заканчивалась, упираясь в тупик — никакого выхода, бетонная коробка. Правда, довольно большая — метров тридцать в длину. В конце светила старая лампочка, которой хватало едва-едва, чтобы можно было разглядеть это “помещение”. Но после темноты она казалась чуть ли не солнцем. Здесь пол снова был чистым и сухим, без малейших признаков какой-либо грязи — простой серый бетон… Я прошёл немного вперёд и вдруг “щёлк”! Лампочка погасла, видимо перегорела. Темнота, мгновенно окутавшая всё вокруг, заставила меня запаниковать — я кинулся бежать, ударился о стену — не было видно абсолютно ничего, здесь не было окон, из которых мог бы идти наружный свет. И вдруг я снова услышал: шарк, шарк, шарк… Кто-то медленно переставлял ноги по полу. Видимо это было оно — то, что наблюдало за мной из темноты высохшими глазами. Я понял, что это существо всегда было рядом в последнее время.

— Кто здесь??? Я крикнул и не узнал свой голос. В ответ донеслось неясное бормотание. Шарканье раздавалось всё ближе и ближе, пока не оборвалось в паре метров от меня. Я слышал сиплое, тяжёлое дыхание — будто у старого курильщика-астматика.

— Отдай…
— Что?
— Отдай.
— Что отдать? Я не…
— Голову. Брось сюда.

Я вспомнил, что у меня в сумке лежит череп. Трясущимися руками снял с плеча сумку и бросил в темноту. Она упала с противным, глухим чавкающим звуком. Было слышно, что владелец голоса наклонился, зашуршав одеждой, поднял сумку, развернул… Потом что-то хрустнуло и он шаркающими шагами стал удаляться. Через некоторое время всё стихло.

***

Я проснулся сидя в кресле — тело затекло. Снова болела голова, мутило. Пискнул мобильник, оповещая о том, что я пропустил звонок. С работы. А время… Была уже середина дня. Наверняка потеряли. Позвонил на работу, сказал, что отравился — съел что-то не то. Врал я неубедительно, вряд ли начальство поверило. Скорее всего решили, что я просто напился, и теперь мучаюсь с похмелья — да, впрочем, хер бы с ними.

… В ванной меня ждал сюрприз — зеркало было беспорядочно измазано зубной пастой. Да что тут за хуйня происходит??? В квартире явно кто-то бывает, не сам же я это нарисовал. И шаги, опять же эти, голоса, звуки — может оно из ванной доносилось вчера? Кто-то попугать меня решил? Но не мог же никто зайти — я это точно знаю. Ключей нет ни у кого больше. Сменю замок…

В зеркале мелькнуло моё лицо — и я не узнал себя. Уставшая, помятая рожа выглядывала с той стороны. А в волосах нагло поблёскивала седина — уж лучше бы я вчера обосрался от страха, потому что теперь я явственно ощутил дыхание старости, а за старостью — смерти. Это жутко — ведь пока молод, никогда не думаешь, что будет “там”. И не хочешь думать, о смерти надо думать, когда она уже рядом.

— А вдруг она и правда рядом? Может быть это она приходит, и подаёт знаки?
— Нет, нет, что ты. Какая смерть? Молодой ещё…
— Надо что-то делать… Может быть, переночевать сегодня в гостиннице?
— Да, пожалуй это правильно…

Тьфу ты господи, оборвал я себя — уже сам с собой говорить начал. Не к добру — рановато для маразма то… Мне жутко и неприятно было находиться в этой квартире — я наспех собрал вещи — кое-что из одежды, взял бумажник, ключи, и направился в гостинницу.

***

… Поезд метро начал тормозить при въезде на станцию. Но доехал только до середины платформы, резко остановившись. Голос машиниста в вагонах объявил: “Уважаемые пассажиры, просьба соблюдать спокойствие. Пассажиры в последних вагонах поезда — просим вас оставаться на своих местах, сотрудники метрополитена помогут вам выйти по тоннелю. Не предпринимайте попыток выйти самостоятельно — в тоннеле не отключен контактный рельс, он под напряжением”… Голос машиниста дрожал — ой не к добру. Мне повезло, я был в первой половине поезда, успевшей выехать на станцию. Двери открылись, я вышел. На станции было безлюдно. Первое, что бросилось в глаза, так это то, что всё на станции было покрыто белым порошком — как будто известковой пылью, которая образуется при ремонте — от распылителя краски. А потом в нос ударил резкий, железистый запах, смешанный из острого запаха крови, известки и какого-то дерьма, наподобие того, который исходит от кишок при разделке скота. Вонь невообразимая…

Я направился к выходу — время позднее, народу немного. На краю платформы валялась какая-то сумка, наподобие хозяйственных, с которыми старики ходят за покупками. Чуть дальше лежал костыль. Дальше, у края платформы стоял какой-то мужик в пальто, и, наставив здоровенный объектив “зеркалки” на рельсы, фотографировал то, что там было. Я уже догадывался, что там. Во мне боролись два чувства — любопытство и предвкушение чего-то, на что смотреть бы не стоило, но к чему тянет так, что сопротивляться выше моих сил. Я медленно пошёл туда, то глядя на край платформы, то отводя взгляд и озираясь — но платформа была пустой, только “фотограф” и я. Никто не выходил из вагонов остановившегося поезда, не бежал на помощь, не ломился на улицу в ужасе. Значит, никто и не осудит, если я подойду и посмотрю.

Внизу, на путях, в куче изодранных тряпок, бывших когда-то одеждой, лежали трупы. Не один, не два — больше. Сколько точно определить было трудно — может быть пять, может шесть — явно части тел были ещё и под поездом, на котором приехал я. Тела были раскромсаны — руки, головы, туловища… Вот и старик — голова и тело целы, только ноги отрезало, наверное умер от кровопотери. Он лежал ничком, на нем был говнистого цвета плащ и старая шляпа — странно, что не слетела. Из-под шляпы выглядывали седые волосы. И кровь — много крови. У кого-то разодран живот, и из него вывалились кишки, добавляя смрада и без того вонючей атмосфере. Все тела явно протащило по рельсам — разводы крови, мазки, тянулись шлейфами за грудами мяса. Я не стал смотреть дальше, а просто развернулся и ушёл. Мне нужно в гостинницу.

Я открыл дверь, вошёл в номер, повернул ключ в скважине… И проснулся. И ещё я понял, что я в номере не один. Я ясно это понимал — и ещё, впервые за последнее время, мне не было от этого страшно. Я не знал, кто пришёл ко мне, но знал, что нам нужно поговорить. О чем-то важном.

Я вышел из спальни в зал, огляделся, заглянул в прихожую — никого нет. И в то же время есть… Странное чувство.

— Кто ты?
— Странно, что ты задаёшь этот вопрос.

Я не смог определить, откуда идёт голос — казалось, он идёт отовсюду. Голос был умеренно низкий, глухой.

— Я что, телепат по-твоему? Откуда мне знать, кто ты, и какого хера тебе от меня надо?
— Ты не телепат, ты псих.
— Что ты имеешь ввиду?
— Ты ещё и тупица.
— Или ты говоришь нормально…
— Или что? Голос прозвучал с издёвкой.
— Или я выкину тебя из головы. Ответил я первое, что пришло в голову.
— А вот тут ты неправ, родной. Это я выкину тебя из головы. Видишь ли — вдвоём нам слишком тесно в одной голове. И ты явно в ней лишний. Ты ведь отдал мне голову? Сам отдал, не говори, что не так. Мог бы не отдавать, побороться, однако наложил в штаны. А ведь это была твоя… Наша голова. Ну, точнее, теперь уже моя.
— Что за ерунду ты несёшь?
— Скоро узнаешь. На кресле около журнального столика появилась прозрачная черно-белая фигура, которая понемногу обретала яркость, очертания, цвет… В конце концов в кресле обнаружился мужчина, лет сорока-сорока пяти, с наполовину седыми волосами и седой же щетиной. Он весело подмигнул мне, и поднялся на ноги.
— Увы, Миша, как ни жаль признавать — ты абсолютно бесполезное, тупое и завистливое существо. Неудачник вдобавок. От тебя нет никакой пользы, ни тебе ни другим. Я бы на твоём месте был благодарен, что такая личность как я смогла появиться в твоей голове. Как я уже говорил — нам тесно вдвоём. Мне тесно с тобой. Потому придётся тебя отсюда выгнать. Впрочем, хоть ты и быдло, ты заслуживаешь того, чтобы понять напоследок, о чем я. Постараюсь попроще. Я ведь давно уже с тобой, ты просто не замечал. Помнишь, когда твоя подружка Татьяна звонила тебе, и говорила, что ей понравились некоторые встречи, а ты не мог вспомнить, о каких встречах идёт речь? Или когда ты вдруг посреди улицы как будто “очнешься”, а не понимаешь, как сюда попал — ты считал, что просто задумался о чем-то, а о чем — вспомнить не мог. Это всё я — когда у человека раздвоение личности, есть эти моментики — “переключения”, когда одна личность не помнит, что делает другая, активная в данный момент. Появляются “провалы” в памяти.

А потом мне надоело. Я умнее тебя, лучше. Почему я должен довольствоваться часами, когда у тебя есть всё остальное время? Это несправедливо. Но сам понимаешь — убрать конкурента в нашем деле непросто. Нужны символы, ритуалы своеобразные — так уж устроен человеческий мозг. Я долго искал.

— Нашёл я вижу. В горле пересохло, я судорожно искал выход, потому что если он говорит правду — это хреново, это пиздец, как хреново.

— Нашёл. Визитёр улыбнулся. Вначале надо было дать тебе символ, некий ключ, который бы ты потом отдал мне. Ведь там, на том холме — ковбоем был я. Я сражался с твоим подсознанием, Миша, и голова, скатившаяся тебе под ноги — была твоей собственной.

… Время, надо тянуть время. Я спросил:
— А бордель был к чему?
— Бордель ни к чему, это ты там у себя в фантазиях какой-то херни наплодил. На площади был нужен дождь, чтобы загнать тебя в подъезд. А в подъезде ты скатился вниз, устал, был напуган и деморализован. Всего лишь надо было протянуть руку, и ты отдал свою голову мне.
— А трупы в метро?
— А ты не заметил? Один из них — твой.

Время кончилось. Я понял это тогда, когда мой убийца двинулся ко мне, достав из кармана длинный, тонкий нож. Я схватил обычный, кухонный, лежащий на обеденном столе. Мы одновременно набросились друг на друга. Последнее, что я почувствовал, было сопротивление плоти, и хруст костей, когда нож входил в его висок. И то, как его нож пробивает мою шею сбоку, вызвав резкий укол боли. И наступила тьма.

***

Из истории болезни.

… Пациент М. Синеев поступил в отделение с подозрением на шизофрению. Вел себя буйно, бросался на людей. Санитарам пришлось ограничить его в движениях, привязав к койке. Была произведена инъекция препарата N, после чего пациент впал в бессознательное состояние. В периоды прихода в сознание начинал разговаривать, в основном — невнятное бормотание. Иногда проскальзывали членораздельные фразы, из которых можно было сделать заключение, что больной разговаривает сам с собой. Кроме того, смысл фраз указывает на наличие у пациента диссоциативного расстройства личности (раздвоения). Личности обладают разным характером, однако с внешним миром практически не контактируют, обходясь общими репликами. 24.01.20хх, Синеев пришёл в себя, показав улучшение, попросил зубную пасту и щётку. В ванной рисовал на зеркалах пастой. Смысл рисунков неясен. После чего, спустя несколько часов, снова впал в беспамятство, и продержался в таком состоянии два дня. На третий день пациент скончался не приходя в сознание. Вскрытие показало обширный инсульт и гематому в височной доле головного мозга, а также следы кислородного голодания…

Автор

Алекс Разгибалов

Сумасшедший мужчина, неопределённого возраста, наслаждающийся манией преследования. Паталогически недоверчив, эгоистичен, авторитарен. Вторичные диагнозы - программист и поц. Владеет английским языком на уровне около хренового разговорного. Также знаком с некоторыми другими языками. Интересуется всем и вся, за счёт чего в любой области знания являются поверхностными, неглубокими. Характер невыдержанный. Крепость - 55 градусов.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Собирать идеально - не обязательно, просто приблизительно соберите картинку (должен быть включен JavaScript).WordPress CAPTCHA