Содому закон не писан

Известный в определенных кругах эксгибиционист Изя Канцельбоген попал в психиатрическую больницу, в общем-то, случайно. Можно сказать не повезло. В своем родном городе — Корнеизэнске его уже все давно знали, на его причуды никто не обращал внимания. Даже местная детвора жалела голого дядю, и, когда он появлялся в своём изодранном плащике около очередной песочницы, пытались ему помочь, и отдавали кто что мог: варежки, шапки, шарфики. Как-то раз одна сердобольная мамаша с коляской отдала ему детское ведерко — прикрыть причинное место. «А то простудишь».

События, приведшие к его, Изиному, заключению в стенах дома скорби, напоминают более анекдот, нежели реальность. Читать далее Содому закон не писан

Сон на излёте

… Серое весеннее поле — период, когда снег уже успел растаять, но солнечного тепла ещё недостаточно, чтобы из-под вымерзшей земли начала пробиваться зелень. Пустота, простирающаяся до горизонта. Но вдруг из предрассветных сумерек вырисовывается каменистый холм, покрытый коричневой землёй без малейших признаков растительности. Вместо зелени там и тут торчат каменные глыбы, которые вероятно сильно затрудняют путь наверх, по небольшой дорожке. Наверху холма видно две фигуры — издалека они похожи на ковбоя и индейца, потому что один в шляпе, а кожа другого бронзово-красная в лучах восходящего солнца. Они дерутся — ясно слышно, как лязгает металл, какие-то невнятные крики. Солнце восходит всё выше и выше, освещая картину целиком. Видно, что у людей наверху не то мечи, не то сабли, которыми они размахивают над головой, и звук удара металла по металлу всё громче и громче, и, наконец, удар ковбоя ломает меч индейца, гром от удара раскатывается по степи и грохочет эхом, которое, кажется, уходит за горизонт и возвращается обратно. Фигура индейца отлетает назад, и начинает катиться вниз, по склону, кувыркаясь в пыли. И видно снизу, как в полёте гниёт и тлеет одежда, мясо, оголяются кости, и при ударах о камни на склонах эти кости ломаются, отлетают от основной массы… Впрочем, спустя какие-то секунды и массы-то не остаётся — под ноги мне падает избитый и окровавленный череп. И дико хохочет ковбой на горе, далеко вверху. Но это ещё не конец. Потому что череп смотрит на меня — у него открывается челюсть, и тем, что осталось от рта, он спрашивает, хрипя:

… Мои кости… Вы их видите?…

Читать далее Сон на излёте

Гэбнянечка.

По психиатрической лечебнице ходили разные легенды. Иногда они больше походили на детские страшилки, иногда — на что-то серьёзнее. Байки эти передавались из уст в уста, многие затушёвывались давностью лет, иные время от времени прорезались в рассказах старожилов. Но самой долгоживущей и жуткой сказкой дурдома была история о нянечке, которая, как будто, обитала в стенах дома скорби с самого его основания. Поговаривали, что давно, во времена ещё царские, когда на этом месте стояла старая больница с жёлтыми стенами, проглядывавшими в солнечный день яркими пятнами из-за зарослей сирени, работала здесь нянечка. Звали её Агата. Обычная, с виду, девушка. В белом платочке, замотанная в больничный халат, она мало чем отличалась от остальных санитарок и работниц медицины. Если бы не одно но — любопытство. Непреодолимой тягой влекло Агату к чужим секретам, тайнам. Всегда докапывалась она до таких глубин души, что диву дались бы маститые психиатры тех времён. Любопытство её выходило далеко за рамки обычного женского. Заметили тогда Агату в охранном. Завербовали, и стали в ту больницу присылать подпольщиков — террористов, которые царя свергнуть хотели, а на его место сами сесть.

Агата им всякие лекарства колола — такие, от которых человек сам не свой делается. Язык за зубами не держит, болтает лишнего. А Агата это лишнее выспрашивала, да записывала, или так запоминала. Ходила она за каждым таким «больным» день и ночь, а когда он всё, что надо рассказывал, то вкалывала ему лекарств побольше, пациент засыпал, и не просыпался. Говорили, перед смертью многие уходили в свои фантазии — мерещилось им что-нибудь. Чаще дурное, больные кричали, плакали, но потом успокаивались, уже навсегда.

Читать далее Гэбнянечка.

Литургия

< Предыдущее

… Отец Никон, человек достаточно предприимчивый и хитрый, в настоящее время страдал без денег. Ну не было,  и всё тут. А деньги отцу Никону были нужны как никогда — такую сделку проморгать было нельзя. Президенту из «верхней» палаты, как в шутку называли палату правительственную — срочно требовался крупный кредит. Разумеется, не за красивые глаза, Никон намеревался срубить с него не менее двухсот процентов прибыли. Но вот беда — успел отдать всё другим заёмщикам, а старые должники кредит отдавать заимодавцу никак не спешили, ибо сами сидели на мели. От бессилия Никон едва не рыдал. Он ходил по двору психиатрической лечебницы с «бесовским» номером 13 в упадке духа, расстроенных чувствах, и вообще, был готов продать свою бессмертную и святую душу нечистому, лишь бы раздобыть денег. Грусть, одним словом, переполняла его, и он не знал, что делать.

Читать далее Литургия

Да пошли вы все в баню…

< Предыдущее

… В психиатрической больнице № 13 города N праздников было мало. Можно сказать, что их и вовсе не было. Но кое-какие радости для больных всё ж таки были. Например баня. О, великая очистительница русской души, с горячим, квасным паром, берёзовым веничком и холодным пивом, ломящим переносицу, прогревающая и тело и душу. Сумасшедшие и иные страждущие ждали оную как великое благо, как, пожалуй, даже евреи не ждут Машиаха. Дима слышал про баню много хорошего, но всю жизнь обходился как-то больше душем и ванной. Ванна дома у Дмитрия была маленькая, и когда он в неё садился, то колени едва не закрывали уши. Потому, узнав, что в субботу их поведут в настоящую парилку — возрадовался, и ждал с нетерпением, не понимая тех нечестивцев, которые баню откровенно игнорировали и мылись в больничном душе, хотя баня работала не только в субботу, но и во вторник, в четверг и пятницу. И вот, настала суббота, из трубы невзрачного здания во дворе повалил чёрный дым, совершенно не вязавшийся с белым дровяным дымком, который нафантазировал Дима. В баню водили по очереди — партия туда, помывка, остальные ждут. Немного омрачало радость то, что раздевалка работала также, но, что называется, «со сдвигом по фазе» — т.е. закрывалась раздевалка на 2 часа раньше, чем баня принимала страждущих. Приходилось раздеваться догола в совсем другом корпусе, находящемся в пятистах метрах от парной, а потом трусцой, зажимая в кулаке срам (или достоинство — кому как больше нравится), бежать через весь двор, под окнами женского отделения, к бане.

Читать далее Да пошли вы все в баню…

А давайте назовём!…

< Предыдущее.

… — А вчера, говорят, санитары сварили суп из больного, который во второй палате попробовал попросить себе лекарства настоящего…

— Это ещё что, сидящий на табуретке сумасшедший, вращая глазами огляделся по сторонам: за то, что в газете «Дебильный Листок» опубликовали не лестный отзыв о главном санитаре — редактора, Мойшу Шендеровича, на кол, говорят, посадили. Прямо в палате, на глазах у всех.

— Да что хотят, то и делают, управы на них нет. А у них там есть ещё главный злодей — Кровавый Санитар всея психбольницы, Василий Закорабельный… Тот вообще зверюга. У него двое сотрудников когда перебрали лекарств, которые наркотические, да и померли от передоза — всё шито-крыто. Чудотворец, одно слово. Как-то все забыли, что они были из тех, кто за этими лекарствами следить должон…

— Ага, следить — а ты слышал, что они нахалявку там уже давно все переколоты, перекурены? На колёсах сидят, не слезая — народ так говорит…

— … А вы слышали, что недавно один из санитаров перепил, да и ломанулся по больнице с ножкой от стула: одного насмерть забил, второго покалечил, выстроил потом санитаров в ряд у стены, и бил колотушкой по головам… Овсянкин его фамилия, кажется.

Читать далее А давайте назовём!…

…Но избавь нас от Лукавого…

«Предыдущее

… Иисус Христос, в здоровом миру Лука Иосифович Патерсон, человеком был мнительным. Соблюдал все посты, которые в психиатрической были круглый год за недостатком продовольствия и денег, проповедовал душам заблудшим святое писание. Прививал заповеди и творил чудеса. Иногда он, за неимением каких-либо колючих кустов на территории лечебницы, воровал с забора пару метров колючей проволоки, сворачивал из неё венец, и надевая на голову бродил по этажам психиатрички со скорбным видом, вещая, что грядёт царствие небесное, а все вокруг многогрешны и в рай не попадут. Также готовился к распятию, которое, несомненно, грядёт, чем страстно желал искупить грехи всех душевнобольных и душевноздоровых. Частым спутником его был Патриарх Никон, попавший в дурдом из Петровских времён, и радующийся уже свершившейся действенности проведённых им реформ. Патриарх после христовых проповедей обычно снимал свою кепку, выставлял её вперёд, и проходил среди слушателей, вещая трубным голосом и нараспев: «Стезю во искупление оплачиваем, кто не оплатит – в рай не поедет». Было это отголоском его прошлой жизни, в которой он был водителем маршрутки. Вообще, напарник Христа – Никон, в здоровом миру Александр Львович Левинский, отличался огромной предприимчивостью, умудряясь делать гешефт даже в доме скорби.

Читать далее …Но избавь нас от Лукавого…

Тать в ночи

«Предшествующее

… Сон Дмитрия был неспокойным. Ему снился В. В. Путин, который склонился над его кроватью, и вопрошал, что сделал он, алкаш Дима, на благо родины. Дима лепетал что-то невнятное, невразумительное – про агитацию, про просвещение умов. Владимир Владимирович сурово хмурился, будто Зюганова Г. А. видел он в Димином лице. Под конец, он изрёк своё знаменитое «буду краток», и по-собачьи завыв, накинулся на Димину шею, заключив её в цепкие объятья худых и необычайно, прямо таки замогильно холодных пальцев…

Проснулся Дмитрий в холодном поту и схватился за шею. Никто его, конечно не душил. Однако вой не прекращался. Трясясь от ужаса, он быстрым взглядом обвёл палату. То, что предстало его взору показалось ему совсем уж чертовщиной: в залитом лунным светом окне сидел тощий Кощей, их врач-психиатр. Сидел по-собачьи, на задних ногах, совершенно голый, что делало его ещё безобразнее, и задрав голову самозабвенно выл на луну. Вася тоже сидел на кровати и наблюдал за душевными переживаниями дежурного доктора. Увидев, что молодой проснулся, он повернулся к нему:

— И каждое полнолуние, зараза такая, поёт на светило ночное, сказал он Диме. — Спать не даёт. А сгонять его смысла нет – покусает, он так Маргулиса два месяца назад чуть не загрыз.

— И что, теперь Маргулис тоже каждое полнолуние вот так, на луну воет?

Читать далее Тать в ночи

Первый приход, часть вторая

«Предыдущая часть

— Ты, молодой, смотри, запоминай побольше, увещевал Вася новенького после завтрака. Вот, к примеру – видишь – там у нас актовый зал. Василий Котов – фамилия как нельзя лучше отражала его поведение, мимику, и черты лица – ткнул в сторону открытой двустворчатой двери в довольно большое помещение. Дверь когда-то была покрашена сначала белой, потом красной, потом синей, потом снова белой, потом ещё какой-то, кажется коричневой, краской. Слои её были видны на многочисленных сколах и потёртостях. Впрочем, практически вся больница выглядела также.

В актовом зале происходила «спектакля». Десятка два душевнобольных вытягивали песню популярного певца по фамилии Билан – Never never, как-то там дальше. Получалось, в силу незнания английского языка, строевого пения и отсутствия слуха с голосом – неважно. Рядом стоял и кривился благообразного вида мужчина, лет 55 на вид, с аккуратной седой бородой, в очках, и девственно чистом халате. Очевидно, он ещё и зубами скрежетал, но в потоке голосов этого слышно не было.

— Это наш Чудотворец, вещал Вася. Отбирает вторую неделю уже кандидатов, которые на междудурдомный музыкальный конкурс поедут. А вон то – он кивнул на стоящего рядом, пониже ростом и в таком же чистом халате – Блаженный, помощник евоный. Само собой разумеешь, что конкурс этот никому нахер не надо – но показать же хотят, что и в нашей лечебнице есть таланты… В это время Чудотворец подал голос:

Читать далее Первый приход, часть вторая

Первый приход

… Алкоголика Диму привезли в психиатричку поздно вечером. Одухотворённый взор его блуждал по стенам, потолку, и суровым лицам санитаров, ведущих его по длинному коридору, раскрашенному в советском, двухцветном стиле — верхняя половина побелена извёсткой, а нижняя — бледно-говнистого цвета краской. Держа его за обе руки они проводили его мимо множества дверей. Даже несмотря на лошадиную дозу трифтазина, вколотую ему «при задержании», успокаиваться он не желал. Бред у Димы был уникальный — он носился по улице с государственным флагом, обуреваемый чувством неуёмного патриотизма, изливая энергию на окружающих. Несвязанные проповеди его вещали всем светлое будущее, великую и могучую страну, он пел гимн, смеялся, плакал, хватал прохожих. Те проникаться идеей великой родины не желали, и отшатывались от него к стенкам, старались побыстрее убежать. Старшее поколение качало головами, только один старичок благообразного вида сообразил что к чему, и успокаивая его своим видимым согласием довёл до ближайшего поста милиции.

— Конечно, конечно — говорил сердоболец — Всё так, развалили страну, продали родину… Мерзавцы окоянные — но мы-то им покажем, мы их приструним! Дмитрий Сергеевич — радостный, что наконец-то нашёл родную душу, которая понимает его с полуслова, вещал что-то о великом будущем нанотехнологий и инноваций, о технологическом прорыве и великой национальной идее.

Читать далее Первый приход